Кушков Евгений Андреевич, аспирант Школы исторических наук факультета гуманитарных наук
Москва
Evgeniy A. Kushkov, postgraduate student, School of History, Faculty of Humanities
Moscow
Введение: в статье анализируется процесс складывания юридической терминологии в России в контексте формирования современного юридико-правового языка. Предметом исследования выступает терминологический аппарат проектов реформирования судебной системы России, разработанных в Уложенной комиссии 1720-х гг.
Методология и материалы: основа источниковой базы исследования — проекты нормативных правовых актов, разработанные в Уложенной комиссии к 1726 г. и хранящиеся в настоящий момент в Российском государственном архиве древних актов. Рассматриваются уголовный и уголовно-процессуальный разделы проекта Уложения Российского государства. Работа основана на применении формально-юридического и исторического методов, а также методов количественного контент-анализа.
Результаты исследования: изучение особенностей формирования понятийной составляющей современной системы уголовного права и процесса в исторической ретроспективе задает необходимый ракурс для переосмысления устоявшихся подходов к анализу обозначенных реалий. Обращение к законопроектам Уложенной комиссии 1720-х годов свидетельствует о том, что предлагаемый проект будущего уголовно-процессуального кодекса отличался последовательностью и логической стройностью изложения, точностью терминологической базы, используемой для описания процессуальных действий. В значительной степени это было следствием синтетического соединения отечественных и иностранных норм права, а также привнесения в кодификационную деятельность комиссий принципов новой юридической техники, которая заимствовалась из иностранных источников права, прежде всего шведских и датских. В уголовном разделе будущего кодифицированного акта подобная терминологическая точность и четкость не была так явно выражена. Реагируя на кардинальное и еще не финализированное изменение социальной реальности, он не предлагал как обобщающих понятий для обозначения правонарушений и правонарушителей, так и единой номенклатуры видов правонарушений.
Выводы: терминологическая полифония, присущая уголовному разделу проекта Уложения, свидетельствует о незавершенном процессе формирования юридического языка, в рамках которого термины конкурировали между собой, и каждое из используемых понятий имело шанс занять центральное место. Основные акторы законотворческого процесса не ставили в качестве приоритетной задачу по выработке единой терминологии для фиксации противоправных деяний и в итоге не создали ее. Наряду с этим активное рационально мотивированное и строго соотносимое с действующим нормативным правовым полем обращение к иностранному опыту способствовало обновлению юридической техники и алгоритмов систематизации законодательного материала. Отмеченные изменения обозначают перспективу для переосмысления путей развития уголовного права в России, традиционно связываемых со становлением юриспруденции как университетской дисциплины, и демонстрируют важность включения в исследовательское поле законодательных проектов и предложений.
Introduction: The paper is devoted to the development of legal terminology in Russia in the context of the formation of a modern legal language. This research examines the specific terminology of the judicial reform drafts prepared by the Legislation commission of the 1720s.
Methodology and materials: The source base of survey is based on drafts prepared by the Legislation commission by 1726 and currently placed in the Russian State Archive of Ancient Acts. The analysis focuses on the criminal law and criminal procedure sections of the draft Code of the Russian State. The research employs formal-legal and historical methods, as well as quantitative content analysis.
Research results: An examination of the legislative drafts produced by the Legislative commission of the 1720s reveals that the proposed code of criminal procedure was distinguished by its coherence, logical structure, and the precision of the terminology used to describe procedural actions. This was largely a consequence of the synthetic integration of domestic and foreign legal norms, as well as the introduction of new principles of legal drafting into the commissions’ work. These principles were borrowed from foreign legal sources, primarily Swedish and Danish. However, in the criminal law section of this future codified act, such terminological precision and clarity were not as pronounced. This section did not offer overarching concepts for defining offenses and offenders, nor a unified nomenclature for types of crimes, responding to a social reality that was undergoing radical and still-unfinalized changes.
Conclusions: The terminological polyphony inherent in the criminal law section of the draft Code points to an incomplete process of forming a legal language. Within this process, terms competed with each other, and each of the concepts used had the potential to become major. However, the process was not completed, and uniform terminology was failed to emerge. Simultaneously, the active recourse to foreign models — rational, motivated, and meticulously calibrated against the current normative landscape — acted as a catalyst for renovating legal technique and the methodologies for organizing legislative material. The observed changes outline a perspective for a reinterpretation of the development of Russian criminal law, a trajectory traditionally linked to the emergence of jurisprudence as an academic discipline.
The authors declare that there are no conflicts of interest present.