Вольфсон Владимир Леонович, доцент кафедры правоведения, кандидат юридических наук
Санкт-Петербург
Vladimir L. Volfson, Associate Professor, PhD in Jurisprudence
Saint Petersburg
Причисление цифровых прав к объектам гражданских прав в ст. 128 ГК, их категоризация в ст. 141.1 Кодекса, допущение смарт-контрактов в ст. 309 и другие итоги цифровой реформы бросили российской цивилистике вызов. В научной среде обсуждаются теоретические и прикладные проблемы, которые видны были еще до того, что было названо «допустимым» законодательным экспериментом. Теперь остается дать оценку его состоятельности. Автор работы обращается к тематике осуществления цифровых прав, прежде всего посредством смарт-контрактов. Именно в правоприменении обнаруживаются критические отличия смарт-контракта от гражданско-правового договора, которые, по мнению автора, не могут быть преодолены расширением представлений о понятии субъективных прав и о принципах договорного права. Автор полагает, что невозможность должной верификации интересов сторон смарт-контрактов, а также лингвистической верификации их воли, выраженной в программном коде, преграждает смарт-контрактам путь в правовую реальность. В цифровых «договорах» не соблюдается принцип договорного равновесия. Свойство самоисполнимости таких договоров, а также их неспособность быть нарушенными являются их фатальным пороком, а вовсе не достоинством. Встатье также показано, что те инструменты частного права, которые в прагматических целях обеспечивают относительную необратимость реализации прав, не могут служить оправданием такого режима в договорном праве. Единственный совместимый с принципами права и действительно ценный эффект цифровой реформы — это закрепление в законодательстве цифровых способов фиксации гражданских прав и их осуществления.
With digital rights designated to the objects of civil rights in Art. 128 of the Civil Code, Art. 141.1 amended to include their legal definition, and a new wording of Art. 309 introducing ‘smart contracts’, the digital reform recently enacted in the Russian civil law has seen some major novelties. Needless to say, these accomplishments have challenged Russian civil law theorists. Discussions are underway to resolve both doctrinal and applied issues that had been more than obvious well before the legislative move which, according to one of the opinions, was an ‘admissible’ experiment. What remains now is to assess its viability. The author of this work set the goal to explore the way digital rights, primarily those that arise from ‘smart-contracts’, are (or can be) ‘exercised’. This is a perspective where a fundamental gap between ‘smart-contract’ and civil contract emerges. In the author’s view, efforts to overcome it by expanding the concept of subjective rights and the principles of contract law will not succeed. Since no proper verification of the interests of the parties to ‘smart contracts’, which are essentially a computer code, is available, and as the same refers to linguistic verification of their will, there is no way for ‘smart contracts’ to enter the domain of law. Digital ‘contracts’ are unapt to honour the principle of contractual equilibrium. The ‘self-execution’ of these contracts, as well as their inherent inability to be violated, are, if put in the civilistic context, their fatal flaw, and by no means a virtue. The article also shows that though instruments to ensure a relative irreversibility of rights are not unfamiliar to private law, they cannot serve as an excuse for such regime in contract obligations. That fixation of rights and transactions in digital form has become fully enshrined in the civil law is arguably the only compatible with its principles as well as much anticipated impact the digital reform has brought about.
The authors declare that there are no conflicts of interest present.